Уильям Сомерсет Моэм "Луна и грош"

У миссис Стрикленд был дар сочувствия. Прекрасное качество, но те, кто его сознает в себе, нередко им злоупотребляют; с алчностью вампира впиваются они в беды друзей, лишь бы найти применение своему таланту. Они обрушивают на свои жертвы сочувствие, оно бьет точно нефтяной фонтан, еще хуже запутывая их дела. На иную грудь пролито уже столько слез, что я бы не решился увлажнять ее еще своими.

Неправда, что страдания облагораживают характер, иногда это удается счастью, но страдания в большинстве случаев делают человека мелочным и мстительным.

Главный недостаток женщин – страсть обсуждать свои личные дела со всяким, кто согласен слушать.

Нет жестокости более страшной, чем жестокость женщины к мужчине, который любит ее, но которого она не любит; в ней не остается больше ни доброты, ни терпимость, одно только безумное раздражение.

Как можно заботиться о мнении толпы, если в грош не ставишь мнение одного человека. 

 Беда моя в том, что я не умею ненавидеть людей, которые заставляют меня смеяться.

Мне думается, что есть люди, которые родились не там, где им следовало родиться. Случайность забросила их в тот или иной край, но они всю жизнь мучаются тоской по неведомой отчизне. Они чужие в родных местах, и тенистые аллеи, знакомые им с детства, равно как и людные улицы, на которых они играли, остаются для них лишь станцией на пути. Чужаками живут они среди родичей; чужаками остаются в родных краях. Может быть, эта отчужденность и толкает их вдаль, на поиски чего-то постоянного, чего-то, что сможет привязать их к себе. Может быть, какой-то глубоко скрытый атавизм гонит этих вечных странников в края, оставленные их предками давно-давно, в доисторические времена. Случается, что человек вдруг ступает на ту землю, к которой он привязан таинственными узами. Вот наконец дом, который он искал, его тянет осесть среди природы, ранее им не виданной, среди людей, ранее не знаемых, с такой силой, точно это и есть его отчизна. Здесь, и только здесь, он находит покой.

обнять и плакать

Я как щенок, выброшенный на улицу.

верь в себя, как я в тебя верю.

среди каменных сердец
и людей из глухого дерева
так важно слышать
- я в тебя верю.

да зачем это все

-Скажи мне, — наконец прошептала она, — тебе очень весело меня мучить? Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга, ты ничего мне не дал, кроме страданий... — Ее голос задрожал, она склонилась ко мне и опустила голову на грудь мою.
«Может быть, — подумал я, — ты оттого-то именно меня и любила: радости забываются, а печали никогда...»

Михаил Лермонтов. «Герой нашего времени».

Мы чрезвычайно редко доверяем свои тайны тем, кто лучше нас. Больше того, мы стараемся избегать их общества. Чаще всего мы исповедуемся перед теми, кто похож на нас и разделяет наши слабости. Ибо мы не желаем, чтобы нас поучали или исправляли: Мы хотим, чтобы нам сочувствовали, чтобы нас ободряли на избранном нами пути. В общем, нам хотелось бы избавиться от греха, не сделав ни единого усилия для очищения.  

            Камю

 Рассматривая текущие обстоятельства собственной жизни, мы без конца колеблемся между верой в случайность и очевидностью того факта, что все предопределено. Однако когда речь идет о прошлом, сомнения быть не может: нам кажется бесспорным, что все обернулось так, как по существу только и должно было произойти.   

Уэльбек

Существует, вероятно, обычная любовь — взаимное тяготение двух сердец, двух душ. Но существует, несомненно, и другая любовь, тягостная, жгучая, безжалостная — необоримое влечение двух несхожих людей, которые одновременно ненавидят и обожают друг друга.
Когда я смотрел на нее, мне в равной мере хотелось убить ее и поцеловать. Когда я смотрел на нее, я испытывал неодолимое желание заключить ее в объятия, прижать к себе и задушить. В ней самой, в ее взгляде было что-то коварное, неуловимое, возбуждавшее чувство ненависти. И, быть может, именно поэтому я так безумно любил ее.

Мопассан

Из года в год одно и то же.

"Я помню, мне было лет семь или восемь, я что-то опять натворил, ты
разозлилась и сказала: "Собирай вещи, я отправлю тебя в интернат!". Я
вопросительно посмотрел на тебя и ты заорала: "Собирай, сказала, вещи!
Ты больше тут не живешь, поедешь в интернат". И я сел на колени перед
своей полкой с тетрадками какими-то изрисованными, вырезками из
журналов, разукрашками, наклеечными альбомами и стал их разбирать и
укладывать. Я сидел на коленях перед открытой полкой, раскладывал свое
жалкое детское имущество, которое для всех остальных людей в мире
являлось просто мусором, и рыдал навзрыд. Мой мелкий восьмилетний мозг
тогда переваривал кучу новой информации. Именно в тот момент, когда я,
сидя на коленях перед своими вещами, собирал их в кучу, чтобы убраться
навсегда из этого дома, ко мне пришло осознание, что я могу быть никому
не нужен. Вот совсем никому. И сколько бы после этого ты не говорила,
что просто хотела припугнуть меня, мам, что просто тебе надоело мое из
рук вон плохое поведение, сколько бы ни говорила, что любишь,
беспокоишься и что вся семья меня любит, я все равно теперь больше
никому не верю. Ни единому человеку, который говорит, что я ему нужен.
Потому что по-любому когда-нибудь опять настанет день, когда меня
заставят сидеть на коленях и собирать в кучу все, что мне принадлежит.”

"Вот Алина у нас молодец - никого не любит" (с) Бабушка

слишком много звёзд для одного неба

Когда же это всё наконец закончится?

невозможно держать в себе столько дерьма и не стать его частью

Вы мне ненавистны, - именно тем, что я так много вам позволила, и еще ненавистнее тем, что так мне нужны.

Ф.М. Достоевский. "Игрок"